Почему Одиссею продолжают изображать уже три тысячи лет?

Каков срок жизни истории? Десять лет? Сто лет? Или история, которую на протяжении трёх тысяч лет не перестают воспроизводить гончары, скульпторы, мастера гравюры, художники и сегодняшние кинорежиссёры, и вправду никогда не стареет?

Масштабная экранизация Одиссеи Кристофера Нолана — это не просто новый фильм. Это новейшее звено одного из самых долговечных визуальных воплощений человечества — продолжение того, что три тысячи лет назад начала рука, расписывавшая вазу чернофигурной росписью, теперь в объективах IMAX-камер.

Потому что эпос Гомера никогда не был только читаемым.

Сначала он сцена за сценой изображался на древнегреческих сосудах. Затем перешёл на мраморные рельефы. Возрождение переосмыслило его заново, романтики представили Сирен и Калипсо по-новому, символисты превратили Одиссея в метафору человеческого разума. Сегодня же те же сцены — на экране.

Быть может, подлинная сила Одиссеи — не в том, что это литература, а в том, что она работает почти как готовый сториборд. Пещера Полифема, скалы Сирен, кубок Цирцеи, ткацкий станок Пенелопы, натянутый лук... Каждый эпизод сам по себе — законченная визуальная композиция. Эпос порождает не просто текст для чтения, но образы для повторного созерцания. История искусства три тысячи лет следует за этими образами.

Ниже проследим, как даже одна-единственная сцена переходила из эпохи в эпоху.

Пять сцен, которые изображают уже три тысячи лет

Пещера Полифема : Первая изображённая сцена

Один из древнейших визуальных следов Одиссеи появился почти одновременно с записью самого эпоса. Раскалённый кол, вонзённый в единственный глаз великана, представляет собой композиционно безупречный момент насилия: напряжённые руки, запрокинутое тело, всё движение, сосредоточенное в одной точке. Античный художник, выбирая эту сцену, не иллюстрировал текст — он переносил на поверхность момент, который уже был выстроен как картина. Именно здесь берёт начало «логика сториборда» эпоса: повествование само указывает на свой самый драматичный кадр.

Сирены : Человек, привязанный к мачте

Пожалуй, самый часто воспроизводимый образ эпоса. Одиссей велит привязать себя к мачте, затыкает уши гребцов воском и становится единственным человеком, который услышал смертоносное пение и остался жив. На протяжении тысячелетий эта сцена несла одно и то же напряжение: противостояние желания и воли. На античной вазе крылатые существа окружают корабль; в живописи романтиков XIX века Сирены — уже не чудовища, а неодолимая красота. Одна и та же сцена превращается в зеркало, в котором каждая эпоха отражает собственные соблазны. Образ остаётся неизменным — его смысл скользит вместе со временем.

Кубок Цирцеи : Мгновение колдовства

Цирцея подносит кубок и превращает мужчин в свиней. Сила сцены — в самой середине движения, в том подвешенном мгновении, когда кубок ещё только протянут: ничего ещё не произошло, но всё вот-вот произойдёт. Художники Возрождения и символисты любили этот «пороговый момент», ведь именно так работает живопись — нести в застывшей секунде целую судьбу. Цирцея как фигура, в которой женщина выстроена одновременно как притяжение и угроза, снова и снова появляется на сцене истории искусства.

Ткацкий станок Пенелопы : Образ ожидания

Самая безмятежная, самая обращённая внутрь сцена во всём эпосе. Пенелопа ткёт днём и распускает ночью; плетёт нескончаемое полотно, чтобы уклоняться от женихов. Это образ не действия, а терпения — и примечательно, что фигура женщины у ткацкого станка превращается ещё и в аллегорию отношений художника с собственным трудом: ткать, распускать, ткать снова. Эта тихая сцена притягивает художника три тысячи лет — ничуть не меньше, чем сцены действия из Одиссеи. Потому что ожидание тоже поддаётся изображению.

Натянутый лук : Мгновение возвращения

Лук, который никому не удавалось натянуть, натягивает странник-нищий — и эпос внезапно взрывается. Это сцена узнавания, справедливости и возвращения; миг, когда физическое действие (натянуть лук) разрешает всё повествование. Визуально она великолепна, потому что напряжение сосредоточено в одном теле, в одном движении. Нетрудно догадаться, почему такой режиссёр, как Нолан, без ума от этой сцены — кино существует именно для таких моментов.

Одни произведения становятся историей, другие — памятью искусства

То, что держит Одиссею на плаву три тысячи лет, — не только хорошая история. Хороших историй немало. Её уникальность в том, что она выглядит написанной для того, чтобы быть увиденной. Каждый эпизод — композиция, каждая композиция — пустая рамка, в которую каждая эпоха может вписать собственные страхи, желания, терпение.

Античный художник рисовал Сирен чудовищами, романтический — красотой. Та же мачта, тот же привязанный человек, другой мир. Сцена не изменилась; изменился взгляд, смотрящий на неё. Быть может, именно в этом и состоит определение великих произведений: оставить форму, которую каждая эпоха наполняет заново.

Фильм Нолана — новейшее звено этой цепи, но не последнее. Завтра другая технология, другая рука обратится к тем же пяти сценам. Потому что Одиссея задолго до того, как стать текстом для чтения, была образом для созерцания — а образы не умирают, они лишь переходят из рук в руки.